воскресенье, 17 июля 2016 г.

Речь Гоаврда Рорка — главного героя романа «Источник» Айн Рэнд.

— Тысячи лет назад люди научились пользоваться огнем. Первый, кто это сделал, вероятно, был сожжен соплеменниками на костре, разводить который сам и научил. Вероятно, его приняли за злодея, имевшего дело с духами, которых люди страшились. Но потом люди освоили огонь, он согревал их, на нем готовили пищу, он освещал их пещеры. Они обрели непостижимый дар, завеса мрака была сдернута с земли. Прошли века, и родился человек, который изобрел колесо. Вероятно, его распяли на дыбе, строить которую он научил своих собратьев. Его изобретение сочли недопустимым вторжением в запретную область. Но прошло время, и благодаря этому человеку люди смогли раздвинуть горизонты своих странствий. Он оставил им не­постижимый для них дар, открыл путь в широкий мир.

Такой первооткрыватель, человек непокорного духа стоит у ис­токов всех легенд, записанных человечеством с начала истории. Прометей был прикован к скале, хищные птицы раздирали его вну­тренности, потому что он украл у богов огонь. Адам был обречен на страдания, потому что вкусил плод древа познания. Какой миф ни возьми, люди всегда осознавали, что у истоков славы человеческого рода стоит кто-то один и этот один поплатился за свою смелость.

Во все века были люди, первыми отправлявшиеся в неизведан­ное, и единственным оружием им служило прозрение. Их цели были различны, но в одном они были похожи: они делали первый шаг по новому пути, они ни у кого ничего не заимствовали, и люди всегда платили им ненавистью. Великие творцы: мыслители, художники, изобретатели — одиноко противостояли своим современникам. Сопротивление вызывала всякая великая идея. Отвергалось всякое великое изобретение. Первый мотор был объявлен глупостью. Аэроплан считался невозможным. Паровую машину считали злом. Анестезию признавали греховной. Но первопроходцы продолжали дерзать, ведомые прозрением. Они сражались, страдали и дорого расплачивались. Но они побеждали.

Служение своим собратьям не вдохновляло никого из творцов, потому что собратья отвергали дар, который им предлагали, — он ломал косность их обыденного существования. Истина всегда была для творца единственным стимулом. Истина, постигнутая им, и труд по ее воплощению вели его. Симфония, книга, машина, философское откровение, самолет или здание — в них были его цель и жизнь. Творение, а не те, кто его использует. Творение, а не польза, которую другие извлекают из него. Творение, сообщившее форму истине. Ис­тина была для творца превыше всего — и всех.

Его прозрение, сила, смелость проистекали из его духа. Но дух человека — он сам, его сознание. Мысль, чувство, суждение, действие суть функции Я.

Творцы не были бескорыстны. Тайна их мощи в том, что она само­достаточна, самообусловлена и самопроизводна. Первопричина, ис­точник энергии, жизненная сила, первичный стимул. Творец никому и ничему не служил. Он жил для себя.

И только живя для себя, он мог достичь того, что составляет славу человечества. Такова природа свершения.

Человек может выжить, только благодаря своему уму. Он приходит в мир безоружным. Единственное его оружие — мозг. Животные до­биваются пищи силой. У человека нет когтей, клыков, рогов, мощных мускулов. Он должен выращивать свою пищу или охотиться на нее. Чтобы выращивать, требуется разум. Чтобы охотиться, нужно оружие, а чтобы изготовить оружие, требуется разум. От этих простейших потребностей до высочайших религиозных абстракций, от колеса до небоскреба — все, что мы есть, и все, что мы имеем, восходит к одно­му— способности мыслить.

Но мышление — свойство индивидуума. Нет такой сущности, как коллективный мозг, нет такой сущности, как коллективная мысль. Согласие, достигнутое группой людей, — это лишь компромисс, усреднение множества частных мыслей. Оно вторично. Первичный акт, мыслительный процесс совершается каждым человеком в оди­ночку. Можно разделить пищу, но нельзя переварить ее в коллектив­ном желудке. Нельзя дышать за другого. Нельзя думать за другого. Все функции тела и духа индивидуальны. Ими нельзя поделиться, их нельзя передать.

Мы используем продукты мышления других людей. Мы наследу­ем колесо и делаем телегу. Телега становится автомобилем. Автомо­биль — самолетом. Но по всей цепочке прогресса мы получаем от других только конечный продукт их мысли. Движущей силой высту­пает способность к творчеству, которая использует этот продукт как материал и делает следующий шаг. Нельзя дать или получить способ­ность к творчеству, одолжить ее или поделиться ею. Она принадлежит каждому в отдельности. То, что ею создается, составляет собствен­ность творца. Люди учатся друг у друга. Но обучение — лишь обмен материальным. Никто не может дать другому способность мыслить. Но от этой способности зависит выживание.

На земле ничто не дано человеку. Все, что ему требуется, надо произвести. И он сталкивается с главным выбором: есть только два способа выжить — живя своим умом или паразитируя на уме других. Творец творит. Паразит все получает из вторых рук. Творец стоит лицом к лицу с природой. Паразит прячется за посредником.

Творец стремится подчинить природу. Паразит стремится подчи­нить людей.

Творец живет ради своего дела. Он не нуждается в других. Пер­вичная цепь замкнута в нем самом. Паразит живет, питаясь из чужих рук. Ему нужны другие. Другие становятся единственным смыслом его существования.

Основное, что требуется созидателю, — независимость. Мыслящая личность не может творить по принуждению. Ее нельзя взять в шоры, урезать в правах или подчинить каким-либо ограничениям. Ей нужна полная независимость в действиях и мотивах. Для созидателя вторич­ны все связи с людьми.

Главная забота паразита — облегчить связь с другими людьми, чтобы кормиться самому. Он ставит связи и отношения на первое место. И провозглашает, что человек живет для других. Он пропо­ведует альтруизм.

Альтруизм — учение, согласно которому человек должен жить для других и ставить других выше себя.

Но человек не может жить ради другого человека. Он не может поделиться своей душой, как не может поделиться телом. Паразит использовал альтруизм как орудие эксплуатации и перевернул основу нравственных принципов человечества. Людям дали исчерпывающие инструкции, как уничтожить творца. Людям внушили, что зависи­мость — благо и добродетель.

Тот, кто пытается жить для других, — иждивенец. Он паразит по природе и делает паразитами тех, кому служит. Эта связь лишь раз­лагает обоих. Она недопустима в принципе. Ее ближайший прототип в реальном мире — раб, человек, который по определению служит своему господину. Если отвратительно физическое рабство, то насколько более отвратительно рабство духовное, раболепство духа. Раб по принуждению сохраняет остатки чести. Его оправдывает то, что он сопротивлялся и считает свое состояние злом. Но человек, добровольно отдающийся в рабство во имя любви, становится самым низменным существом на свете. Он позорит человеческое достоинство и опошляет идею любви. Но в этом суть альтруизма.

Людям внушили, что высшая добродетель — не созидать, а отда­вать. Но нельзя отдать то, что не создано. Созидание предшествует распределению, иначе нечего будет распределять. Интересы творяще­го выше интересов пользователя. Но нас учат восхищаться в первую очередь паразитом, который распоряжается чужими дарами, а не человеком, благодаря которому эти дары появились. Мы восхваляем благотворительность и не замечаем созидания.

Людям внушают, что их первая забота — облегчать страдания ближних. Но страдание — болезнь. Видя боль, люди стараются об­легчить ее. Но провозглашая сострадание высшим критерием добра, страдание превращают в важнейшее дело жизни. И вот уже люди хо­тят видеть страдания других, чтобы самим быть добродетельными. Такова природа альтруизма. Но созидателя заботит не болезнь, а жизнь. Трудами созидателей искоренялись одни болезни за други­ми, болезни телесные и душевные; созидатели принесли больше об­легчения страдающим, чем любой альтруист.

Людей учили, что соглашаться с другими — добродетель. Но тво­рец не согласен. Людей учили, что добродетельно плыть по течению. Но творец идет против течения. Людям внушали, что добродетельно держаться вместе. Но творец держится в одиночестве.

Людям внушали, что Я человека — синоним зла, что бескоры­стие — идеал добродетели. Но творец — эгоист в абсолютном смысле, а бескорыстный человек — тот, кто не думает, не чувствует, не выно­сит суждений и не действует. Все это — свойства личности. Тут под­мена понятий смертельно опасна. Суть проблемы была извращена, и человечеству не оставили выбора... и свободы. Как два полюса ему предложили два понятия — эгоизм и альтруизм. Сказали, что эгоизм означает жертвование интересами других в угоду себе, а альтруизм — жертвование собой для других. Этим человека навечно привязывали к другим людям и не оставляли ему никакого выбора, кроме боли — собственной боли, переносимой ради других, или боли, причиняемой другим ради себя. К этому добавляли, что от самоуничижения надо испытывать радость, и ловушка захлопывалась. Оставалось принять мазохизм в качестве идеала — как альтернативу садизму. Это был величайший обман, которому когда-либо подвергали человечество.

Зависимость и страдание были навязаны людям как основа жизни.

Но выбор — не между самопожертвованием и господством. Вы­бор — между независимостью и зависимостью. Кодекс созидателя или кодекс паразита. Вот дилемма. В основе ее — выбор между жизнью и смертью. Кодекс творца исходит из интересов мыслящей личности, что обеспечивает человечеству выживание. Кодекс паразита исходит из потребностей рассудка, не способного к выживанию. Хорошо все, что исходит от независимого Я. Плохо все, что порождено зависимо­стью человека от других людей.

В абсолютном смысле эгоист отнюдь не человек, жертвующий другими. Это человек, стоящий выше необходимости использовать других. Он обходится без них. Он не имеет к ним отношения ни в сво­их целях, ни в мотивах действий, ни в мышлении, ни в желаниях, ни в истоках своей энергии. Его нет для других людей, и он не просит, чтобы другие были для него. Это единственно возможная между людь­ми форма братства и взаимоуважения.

Различна мера способностей, но основной принцип един: мера независимости человека, инициативности и преданности своему делу определяет его талант как работника и ценность как человека. Независимость — вот единственный критерий его значимости и до­стоинства. То, что человек есть и во что он ставит себя, а не то, что он сделал или не сделал для других. Нет замены личному достоинству, и нет иной шкалы для его оценки, кроме независимости.

В честных отношениях нет места жертвенности. Архитектору нуж­ны заказчики, но он не подчиняет свой труд их желаниям. Они нужда­ются в нем, но они заказывают ему дом не для того, чтобы загрузить его работой. Люди обмениваются своим трудом ради взаимной вы­годы, со взаимного согласия, каждый по собственной воле, когда их личные интересы совпадают и обе стороны заинтересованы в обмене. Если же у них нет желания, они не обязаны иметь дело друг с другом. Это единственно верная форма отношений между равными. Иное — отношения раба и господина или жертвы и палача.

Нет совместного труда с согласия большинства. Всякое творческое дело выполняется под руководством чьей-то одной мысли. Чтобы воз­вести здание, архитектору требуется множество исполнителей. Но он не ставит свой проект на голосование. Они работают вместе по обще­му согласию, и каждый свободен в своем деле. Архитектор использует сталь, стекло, бетон, произведенные другими. Но эти материалы оста­ются просто сталью, стеклом, бетоном, пока он не пустил их в дело. То, что он делает из них, уже личный продукт, его личная собственность. Такова единственная модель правильного сотрудничества людей.

Первейшее на земле право — это право Я. Первейший долг че­ловека — долг перед собой. Его нравственный долг — никогда не отождествлять свои цели с другой личностью; нравственный закон — делать то, что он хочет, при условии, что его желания в основе своей не зависят от других людей. Это включает всю сферу его творческих способностей, разума, труда. Но это не относится к бандиту, альтруи­сту или диктатору.

Человек мыслит и трудится один. Человек один не может грабить, эксплуатировать или править. Рабство, эксплуатация, господство предполагают наличие жертвы, а это предполагает зависимость, то есть сферу деятельности паразитов.

Правители не эгоисты. Они ничего не создают. Они существуют полностью за счет других. Их цель в их подданных, в порабощении. Они столь же зависимы, как нищий, бандит или работник соцобеспечения. Форма зависимости несущественна.

Но людям внушили, что не творцы — тираны, императоры, дикта­торы — олицетворение эгоизма. Этот обман был нужен, чтобы при­низить и уничтожить Я в себе и других. Целью этого обмана было покончить с творцами. Или обуздать их, что то же самое.

Испокон века противостоят друг другу два антагониста — творец и паразит. Когда первый творец изобрел колесо, первый паразит изо­брел альтруизм.

Творец, отвергнутый, гонимый, преследуемый, эксплуатируемый, упорно шел своим путем, вперед и вперед, и тащил за собой все чело­вечество. Паразит ничем не содействовал прогрессу, он ставил палки в колеса. У этого конфликта есть другое название: индивидуум против коллектива.

«Общее благо» коллектива — расы, класса, государства — состоя­ло в требовании и оправдании всякой тирании над людьми. Все са­мое страшное в мировой истории свершалось во имя человеколюбия. Какой акт эгоизма привел к кровопролитию, сравнимому с тем, что учиняли апологеты альтруизма? Где искать причину — в человече­ском лицемерии или в самой сути принципа? Самые беспощадные мясники были правдивыми людьми. Они верили в гильотину и рас­стрел как верный путь к идеальному обществу. Никто не подвергал сомнению их право на убийство, поскольку они убивали ради гума­низма. Было признано, что можно пожертвовать одним человеком ради другого. Меняются действующие лица, но трагедия идет сво­им ходом. Гуманист начинает признанием в любви к человечеству и кончает морем крови. Так было и так будет до тех пор, пока люди верят, что бескорыстное есть дело доброе. Это дает гуманисту право действовать и вынуждает его жертвы к смирению. Но посмотрите на результат.

Единственно верный лозунг человеческих отношений — руки прочь! Это и есть единственное добро, которое люди могут делать друг другу.

А теперь посмотрите, чего добилось общество, построенное на принципах индивидуализма. Возьмите нас, нашу страну, благород­нейшее из государств в человеческой истории, страну величайших достижений, благополучия и свободы. Наша страна не строилась на принципе бескорыстного служения, жертвенности, самоотверженно­сти или иных постулатах альтруизма. Она основана на праве человека строить счастливую жизнь. Творить собственное счастье, а не чье-то. Личный, частный, эгоистичный мотив. И обратитесь к результатам. Обратитесь к собственной совести.

Это древний конфликт. Люди приближались к истине, но всякий раз отвергали ее, и цивилизации гибли одна задругой. Цивилиза­ция — это движение к первостепенному праву личности. Вся жизнь дикаря проходит на глазах общества, она управляется племенными за­конами. Цивилизация — процесс освобождения человека от людей.

Ныне коллективизм — закон паразита, второсортного человека, древнее чудовище, сорвавшееся с цепи и опьяневшее от власти. Оно низвело людей до уровня невиданного ранее интеллектуального бес­честья. Оно разрослось до невероятных, беспрецедентных масштабов.

Оно напоило умы ядом. Оно поглотило большую часть Европы. Его волны захлестывают и нашу страну.

Я архитектор. Я знаю, что будет с сооружением, поскольку знаю принцип, на котором оно зиждется. Мы движемся и уже близки к обществу, в котором я не могу позволить себе жить.

Теперь вы знаете, почему я взорвал Кортландт.

Я спроектировал Кортландт. Я дал его вам. Я разрушил его.

Разрушил, потому что такова была моя воля. Я не позволил ему существовать. Это было чудовище и по форме, и по содержанию. Я должен был уничтожить и то и другое. Его форма была изуродована двумя посредственностями, которые присвоили себе право усовер­шенствовать то, что было создано не ими и было им не по плечу. Им позволено было сделать это по негласному правилу, что бескорыстное назначение здания превыше всего.

Я взялся спроектировать Кортландт, чтобы увидеть воплощение своего замысла — не для каких-либо иных целей. Только эту цену я назначил за свой труд. Он не был оплачен.

Я не виню Питера Китинга. Он был беспомощен. У него был кон­тракт. Им пренебрегли. Ему обещали, что предложенное им сооруже­ние будет возведено согласно проекту. Обещание не сдержали. Стрем­ление людей к тому, чтобы их труд уважали, считались с их мнением, теперь объявили чем-то несущественным, не стоящим внимания. Вы слышали, что заявил прокурор. Почему здание было обезображено? Без всякой причины. Такие действия всегда беспричинны, разве что за ними стоит тщеславие профана, посягающего на чужое достояние, духовное или материальное. Кто позволил им сделать это? Никто, в частности среди множества чиновников. Никто не нес ответствен­ности и некого призвать к ответу. Таков характер всех коллективных действий.

Я не получил оплаты, которую просил. Но хозяева Кортландта полу­чили от меня то, что хотели. Им нужен был проект, по которому можно возвести здание с наименьшими затратами. Они не нашли никого, кто бы удовлетворил их запросы. Это мог сделать я, и я это сделал. Они воспользовались моим трудом и сделали так, что я предложил им его как дар. Но я не альтруист. Я не раздаю дары такого рода.

Утверждают, что я разрушил жилище для обездоленных, но за­бывают, что, если бы не я, у обездоленных не было бы возможности иметь такой дом. Тем, кто хлопотал о бедняках, пришлось обратиться ко мне, человеку, который никогда о них не хлопотал, обратиться за моей помощью, чтобы помочь беднякам. Полагают, что бедность бу­дущих жильцов давала им право на мой труд. Что их положение обя­зывало меня к участию. Что помочь им было моим долгом, от кото­рого я не мог уклониться. Таково кредо коллективизма, который за­хлестнул мир.

Я вышел заявить, что не признаю чьего-либо права ни на одну минуту моего времени. Ни на одну частицу моей жизни и энергии. Ни на одно из моих свершений. И не важно, кто заявит такое право, сколько их будет и как сильно они будут нуждаться во мне.

Я вышел заявить, что я человек, существующий не для других.

Заявить это необходимо, ибо мир гибнет в оргии самопожертво­вания.

Я заявляю, что неприкосновенность созидательных усилий чело­века намного важнее всякой благотворительности. Те из вас, кому это непонятно, губят мир.

Я пришел изложить свои условия. На иных я отказываюсь суще­ствовать.

Я не признаю никаких обязательств перед людьми, кроме одно­го — уважать их свободу и не иметь никакого отношения к обществу рабов. Я готов отдать моей стране десять лет, которые проведу в тюрь­ме, если моей страны больше не существует. Я отдам их в память о ней и с благодарностью к ней такой, какой она была. Это будет актом верности моей стране и актом отказа жить и работать в той стране, которая пришла ей на смену.

С моей стороны это акт верности каждому творцу, когда-либо жив­шему и пострадавшему от сил, несущих ответственность за Кортландт, который я взорвал. Каждому мучительному часу одиночества, изгна­ния, осуждения и душевной муки, которые им пришлось испытать, но и каждой битве, в которой они победили. Каждому творцу, чье имя известно, и тем, кто жил, боролся и погиб непризнанным. Каждо­му творцу, уничтоженному физически или духовно. Генри Камерону и Стивену Мэллори. И человеку, который не хочет, чтобы его имя было названо, но он сидит в этом зале и знает, что я говорю о нем.

Айн Рэнд, «Источник», 1943 год.

понедельник, 9 марта 2015 г.

Мой смысл жизни


Где-то полгода назад по учебе мне задали домашнее задание. И поскольку предметом была философия, то и задание было ему соответствующие: написать сочинение-эссе на тему «Смысл моей жизни». Не обычное задание, которое явно не удаться списать – максимум отделаться шаблонными фразами на десять предложений. Но я решил подойти к этому  делу как можно ответственней. 

Придя домой, я крепко задумался: «для чего я живу». Не то чтобы до этого момента я не размышлял об этом вопросе, просто в голове все эти цели были как-то расплывчаты, туманны. Мне нужно было их выкристаллизовать, сделать яснее и понятнее в первую очередь для самого себя, а уже потом для преподавателя. Во многом свои основные тезисы я уже не раз озвучивал, однако, я  уверен, что из-за раздаржительного неприятия их на слух, многие мои товарищи их не уяснили. 

Я переписал это сочинение и выложил сюда, изрядно дополнив оригинал. Ведь не мог же я написать некоторые достаточно резкие мысли – обыватель (быдло) меня бы сочли самодуром. И без того я думал, что моя некоторая высокопарность стиля письма может отпугнуть проверяющего, к счастью это обошлось. 

Я буду краток – большее содержание это сочинения превратило бы его в некое подобие оправдания, а я этого не хочу, хотя и не совсем избежал в итоге.

И кстати, преподавателя эссе поразило (чему я честно рад), так может и Вы, мои читатели, увидели здесь другую грань жизни. Хотя бы на моем примере смысла жизни.


Из всех целей человечества или каждого отдельно взятого человека – всех их стремлений и мечт я не выбрал ни чего. Почему? По неведомым мне самому причинам для меня это не является хоть сколько-нибудь важным. Все цели своих родственников, друзей и близких людей являются для меня только необходимостью. Для них смысл жизни - это дом, семья, дети, работа, деньги и так далее. Я считаю это крайне глупым, хотя ни кого не осуждаю. 

Мой же смысл жизни - это его поиск. Всегда. 

Не важно, где я стану его искать, не важно, сколько времени уйдет на это – для меня главное сам процесс. 

На заре моих лет поиск своей судьбы и места в этом мире может оказаться лучшим приключением, когда-либо случившимся с простым человеком. Я истинно уверен, что только так и познается вся красота нашей жизни на Земле – в поиске своей судьбы можно раскрыть все лучшие качества, что заложены в нас. 

Кинув якорь, заявив об оседлости, ты уже ни когда не узнаешь, что за теми вершинами гор на горизонте. От такого поведения я бегу, несмотря ни на что. Ведь только окружающие люди прививают на совестливость за совершение искренних поступков по воли души. Эти муки к сожалению, не оставили меня, хотя со временем я все же стану холоднее. 

Эта «неопределенность в мои года» не воспринимается мной, как некий порок или беспечность – наоборот, я не ограничиваю себя. Я космополитичен, а значит и универсален. Я ищу цель, которая будет достойна меня. Цель, ради которой можно меняться, рвать со всем старым и не важным. 

Только такой путь приведет меня к знаниям и хоть сколько-нибудь приближенному пониманию самого мира.

О чем прошу остальных – не вставать у меня на пути. Я не тиран общества, я, как сказал один мой знакомый: «человек не своего времени». Но ведь от клейма не убежишь, правда, друг?

четверг, 5 марта 2015 г.

Good bye Middle-Earth

Как же восхишается моя душа на этом моменте окончания одной из самых впечатляющих историй, что когда-либо знало человечество!

среда, 9 июля 2014 г.

One day


Чтобы прийти к некоторым выводам своей жизни нужно пройти не мало путей. Да, это старая истина об опыте, мудрости и, наверное, взрослении.  Я всегда думал: к чему стремится отдельно взятый человек? Вроде как смотришь со стороны на него, то видишь его деятельность, внимаешь его мыслям – понимаешь, что живет человек, старается. Но каковы его мотивы и стремления в ней? Какие цели у него на этой земле? Говорят, кто понял жизнь теперь уже ни куда не торопиться. Однако этот некий дзен миропознания присущ только очень твердым людям (я не имею виду целеустремление). А я таким не являюсь даже близко. Наоборот я таких адептов прямолинейности презираю. 

Моя натура подвержена влиянию из вне – в этом я отдаю себе полный отсчет. Покуда я ощущаю себя ведущим или ведомым в разное время, в итоге же я замираю, где то посередине. Принимая на себя все обстоятельства, давясь грузом собственных амбиций, терпя дискомфорт, я все же нахожу своей путь. Конечно, меня сбивает порой с него разные события и быт жизни, но я всегда возвращаюсь к своим собственным заветам, стремлениям и мечтам. На это нужно время и колоссальные душевные возможности. А самое главное - покой и уединенность.

Мои мотивы трудно объяснить словами. Как бы вычурно я не написал здесь или высокопарно рассказывал Вам при встрече, мне все-таки не удастся точно рассказать и сотой доли своих мыслей. Бывает, я подолгу прибываю в блуждании своих размышлений и фантазий, и неважно сплю я или же бодрствую. В них я доходил до каких-то опасных граней, на столько страшных, что лучше эти видения навсегда останутся у меня в голове, но не суть. Благодаря своему взгляду на вещи я сам того не замечая приобрел свое мнение об этом мире. От него же и шли мои действия, которые так и не поняли мои родные и друзья. Я знаю, что их мнение о моей сути носят разочаровывающий характер – для них я эгоист, лентяй, повеса, в общем, сама никчемность. И знаете, при всей горести в душе, что взывает такое отношение ко мне окружающих, я все-таки не хочу ни кого обвинять в скудоумии и косности (а ведь какие вихри злобы я сдерживал в себе). Сейчас я не в том положении, чтобы диктовать им свое понимание мира. Люди ценят друг друга по поступкам, за действия – это модель современного общества. А как и что там внутри у каждого человека за его плотью, в психическом смысле – не выясняют, и даже если рассказать – не поймут. И пока что я должен терпеть. На все вопросы типа «что с тобой такое?» я с грустью кидаю « вам не объяснить, ни кому не объяснить».

Всю свою сознательную жизнь, включая меня сегодняшнего и, наверное, даже завтрашнего я одинок. Но я не плачу по этому поводу – мне так комфортно, ведь я интроверт по натуре. Единственное о чем я сожалею сейчас так это то, что мне, увы, не с кем поделиться своими суждениями. Нет ни кого, кому бы я мог рассказать о себе все как есть безо лжи и уверток. Нет, я пробовал, но даже самые близкие мне люди либо непонятно хмыкали, либо же не верно меня интерпретировали. И посему мне ни чего не остается, как держать все в себе, вести этот блог, дневники, говорить с самим собой... То, что твориться в моей голове не должно оставаться там очень долго. Я не намекаю на какие-нибудь свои психические девиации, просто я точно уверен, что мой путь не так уж и плох, как малюют его остальные. 

воскресенье, 16 марта 2014 г.

Необычный сон


Как-то раз мне приснился сон. Сон да сон, как и все сны с их непонятным нагромождением событий и не логических действий... Но этот зацепил меня и случилось это потому, что там я видел себя в будущем, примерно где-то через двадцать лет от… и возможно, все что я там увидил настоящая правда.
Я хочу вам поведать об этом сне, изложив его не в виде отрывков, как это бывает в нем самом, а форме цельного рассказа. Такой способ будет не только лучше и красочнее, но и позволит вам понять суть всего что мне тогда приснилось. Хотя вышло все  достаточно рвано - первая часть может показаться вам совсем неуместной. И возможно, я что-то забыл из сна (кто ж не забыват?), упустил некоторые детали, но надеюсь основу я запомнил. Навсегда.

И еще, я умышленно не дал имя главному герою рассказа - не хочу, чтобы он у вас с кем-нибудь ассоциировался, хотя и так понятно, что это я. Так что зовут его  «он», просто «он» без всяких пояснений. Вот, кстати, примерный мой портрет в 35- 40 лет из сна, что так глубоко въелся мне в память.
Вообщем приятного чтения и запомниайте свои сны!



Большим и белым шаром солнце горело на сине-фиолетовом небе. Оно еще не слепило своим сиянием, так как сейчас было еще очень раннее утро, а на западе едва виднелись широкие края медленно уходящей ночи.
Постепенно, с движением времени, цвет неба плавно переходил от синего в тускло желтый.  Вот засветили первые лучи еще пока ярко оранжевого, словно неоновая вывска, солнца. Оно еще скрывалось за горами, идущими далеко на восток, что являли собой горизонт. Отсюда, с середины равнины снежные пики при рассвете напоминали длинные кучки пепла, и ни как не могли выглядеть крутыми хребтами высотой до нескольких тысяч метров.
От их подножия шла равнина – сплошная, чистая, словно белоснежная скатерть. Ни травинки, ни кустика, ни деревца - вообще ничего, хоть сколько-нибудь живого не нарушало ровной поверхности земли.
Он – мужчина лет тридцати-сорока, вздохнул… На выдохе испускаемый пар, обдал его лицо приятной теплотой. Он улыбнулся, ведь его глазам сейчас открывался этот потрясающий вид, пейзаж достойный полотен лучших мастеров живописи. Его чуть орлиной формы нос жадно втянул холодный свежий воздух этих диких мест, и он с видимым наслаждением закрыл глаза, чувствуя неимоверное удовольствие от такого, казалось бы, обыденного дела как дыхание.
От вновь выпушенного из легких воздуха на его не очень длинной бороде пар образовал маленькие капельки влаги, которые вмиг становились льдом на морозе. Длинные, тронутые сединой волосы на голове были уложены на затылок, пара локонов опускалось на край лица.
Одет он был, как настоящий путешественник – теплая одежда по сезону, ботинки с высокой подошвой, а за спиной у него был большой рюкзак. Какого была цвета одежда – сказать было нельзя – света только вступившего в свои права дня еще пока едва лишь хватило чтобы различить лишь черты, но не детали и уж тем более цвет. Так что на сером фоне равнины этот человек был простой черной фигурой.
Он стоял и смотрел на горы, туда, где медленно, но упорно вставало наше главное небесное светило. Человек ждал чего-то. Однако и это простое стояние здесь  - посреди северной тайги, где на сотни километров нет ни одной живой души, где жуткий холод, и длинные ночи - ему здесь просто нравилось стоять и наблюдать рассвет. Холод не слишком его тревожил, для него местная температура была вполне сносной.
Он галзами пробежался по остроконечным вершинам гор, что стояли вечными статуями на одном месте тысячелетиями и служили границей этой бескрайней снежной пустыни. Он прошел ее лишь до середины, но это совсем ничего не значило перед тем, что еще ему предстоит пройти.
Вот над горами растянулась серая пелена, и первый луч нового дня яркой вспышкой блеснул в его карих глазах.
Поправив полы куртки за своей спиной, он улыбнулся и уверенными шагами пошел на восток…


Он знал, что это не его, что это противно всей его сущности, но отказаться ехать туда, увы, было не в его силах. Он никогда бы  там не появился сам, по собственному желанию... И лишь только обещание, данное Джеку – своему лучшему другу, быть на этом вечере, заставило его там появиться. Пришлось подстричься и побриться, хоть он этого и не любил. Пришлось достать из шкафа одежду официального стиля, так как все остальные вещи, в которых он ходил всегда были как у любого фермера. Пригладив чуть седые волосы на затылок, он хмуро глянул на свое отражение в зеркале. Год от года на его голове становилось все больше седых волос. И хоть его это не слишком беспокоило, иногда он все же задумывался: почему в свои тридцать с копейками седеет, как старик в шестьдесят? «Может гормоны – размышлял он, - или это все климат?... А может все дело в продуктах?...» И тут же себе ответит: «А хрен его знает!», - и заканчил свои раздумья над этим неразрешимым для себя вопросом.

Вот уж десять вечера и он стоит перед дверьми того места, куда его так горячо приглашали. Еще подъезжая к этому месту, он заметил, что все это тожество (прием или фуршет – он точно не знал еще) будет проходить в старом особняке, построенным в  английском стиле. Своими серыми скатами крыши, большими, но узкими окнами, толстыми стенами со мхом у самого низа это здание скорее отпугивало его, чем привлекало. Оно нагоняло тоску и унынье, и он уже точно знал, что уж сегодня-то вечером придётся поскучать вдоволь. А скука для него подобна медленной смерети...
Двери особняка – две массивные, в три метра высотой створки, темно-бардового цвета - словно ворота в замке, открылись перед ним, впуская внутрь дома… И здесь царил самый настоящий был! Прямиком из царской эпохи, словно и не прошло более двухсот лет с тех времен. Однако, это было лишь первое, яркое и обманчивое впечатление – на самом же деле на балы тех времен все это походило лишь тем, что пары кружились в вальсе под живой оркестр, а так же той праздничной обстановкой и интерьером, которым так славились гостинные залы тех времен. И казалось бы, праздничное торжество - здесь всем интерсено и весело, но для него это было бесконечно скучно и даже глупо. Само это место и все, что здесь происходило сейчас, было совсем не для него. Но приходилось мириться с жизнью и потерпеть хотя бы пару часиков. Ведь он обещал...

Все дело было в том, что его лучший друг – Джек, очень известный человек в городе, устроил этот самый бал. Он то и позвал, и можно даже сказать вынудил его прийти сюда. Говорил что это так важно для него, все рассказывал про какие-то заслуги перед обществом, про свою популярность, но он не слушал – ему было просто не понятна и половина тех слов, что Джек тогда ему наговорил. Он просто согласился прийти.
Хоть внутри особняка было много света, все равно темнота пряталась по углам этого большого и старого здания. А свет из окон же наоборот слепил своей ненормальной яркостью для столь позднего времени.
Неизвестные люди кружились, уверенно выполняя различные фигуры танца в такт музыке. Все мужчины, как один были одеты в черные фраки, женщины и девушки пестрили всеми цветами радуги своих вечерних платьев. От всей этой палитры и контрастов, так резко ударившей ему в голову у него слегка помутилось сознание.  Словно по голове ударили чем-то тупым и тяжелым. Опершись на перила лестницы, он крепко сжал и разжал глаза, приведя свое самочувствие в порядок.
«Тут слишком много людей…»- сказал он себе. Он знал, что вся эта толпа –  куча безликих, малоинтересных людишек. Ему неважно кто они, откуда, важно, что их здесь слишком много, и это начинало все больше и больше его раздражать. Захотелось немедленно развернуться и уйти отсюда навсегда, не портя себе ни настроение, ни нервы… Он сдвинул свои густые брови на глаза, придав им грозный вид.
- Хей! Ты пришел! – вдруг окликнул его до боли знакомый голос -несомненно, он принадлежал Джеку. Он шел, так же как и все лица мужского пола – в фраке, и радостно улыбался. Он был нечто вроде короля бала и поэтому без церемоний крепко обнял своего старого друга. Этот жизнерадостный парень, чуть выше среднего роста, весело глядел на него своими искрящимися от жизни глазами.
- Я не мог не прийти, - устало ответил он другу.
- А я почему-то думал, что ты не придёшь! - шутил Джек.
- Да мне и не хотелось… - он попытался скривить из своих губ улыбку, но вышло лишь что-то напоминающее звериный оскал. Глаза вновь пробежались по залу особняка, ища хоть что-нибудь интересное, но везде одно – скука, скука… Джек сразу же заметил это. У проходившего мимо официанта с подносом он схватил бокал шампанского и сунул ему:
- Брось! Тут весело и полно интересных людей. Я ряд, что ты пришел, для меня это важно! Правда!
- Как же мог тебе отказать! – он, сделав глоток шампанского, улыбнулся Джеку. Однако эта улыбка была насмешкой над самим собой, над своей слабостью из-за которой он вынужден торчать тут, терпеть неудобное для себя общество, из-за которой он не смог отказать другу…
 - Ты выпей еще и сразу развеселишься, и пойдем, я тебе буду знакомить со всеми гостями, - Джек постоянно улыбался, абсолютно не замечая того, как не хотел его друг знакомиться и вообще видеть в лицо всех этих людей. Они ему еще до знакомства осточертели. Но Джек был настойчив, он тут был королем положения. Ему же не хотелось его огорчать и он, закусив губы, двинулся вслед за ним.

Вереница лиц как мужских, так и женских были для него не больше чем фотографии из глянцевых журналов: все одинаковые, все такие чистые, с виду интересные, красивые… Ни одного лица из всех кого представлял ему Джек он не запомнил.
Подходя уже, наверное, к десятому человеку он просто на автопилоте пожал ему руку, смотря сквозь него. Все вдруг стало напоминать какой-то дурацкий, никчемный сон… Голова шла кругом и мало соображала.
Весь особняк был проникнут запахом духов. Он исходил от каждого из присутствующих здесь. Запах бил, по ноздрям, сводя и заставляя морщить нос. Простого воздуха становилось все меньше, словно кто-то специально его откачивал из окружающего пространства. Он начал задыхаться… тело стало терять свое равновесие, центр тяжести смещался то в одну, то в другую сторону, не позволяя встать ему прямо. Вокруг все стало темнее в несколько раз, лишь свет из окон уже теперь не светил, а запылал  белым светом ослепляя его глаза. Он сделал шаг… Джек не заметил ухудшения самочувствия своего друга, он слишком увлёкся разговором с своим знакомым.
Он стал хватывать воздух руками, будто там стояло что-то твердое, за что можно было бы зацепиться… Воздуха не хватало катастрофически.
Впереди себя он увидел девушку – блондинку, в алом платье без лямок на плечах. Она, своими зелеными глазами вскинув брови, смотрела на него. Сначала она улыбалась ему, но с каждой секундой ее лицо приобретало все более встревоженный характер… Она была испугана: он падал… Для него это было падением на пол, он чувствовал как проваливался в бездну. И чем ниже он падал тем дальше был от него свет. Руки в последний раз схватили воздух, и он потерял сознание…

Все гости разом прекратили танцевать, оркестр заглушил свою музыку, воцарилась полнейшая тишина. Они смотрели на человека, так неожиданно рухнувшего на пол по среди зала. Некоторых женщин охватил шок. Обернувшись,  Джек с ужасом увидел своего друга в беспамятстве посередине зала. Бросив в сторону бокал, он, расталкивая всех руками, бросился ему на помощь…
Толпа зевак стояла кругом, и лишь шептала свои догадки о произошедшем. Джек, подбежав к нему,  бережно поднял голову и полных жалости глазами посмотрел на своего бесчувственного друга. Он дышал, был пульс – словно в один миг просто уснул.
- Я знаю как тебе помочь, - сказал он чуть слышно ему, - я увезу тебя туда…
Джек поднял его на руки и, грозно крикнув всем: «разойдитесь», пнул ногой дверь и вышел.


Лес наполняло радостное пение соловья и тихий шелест травы. По голубому небу, которое было едва видать из-за крон старых деревьев, было ярко голубым с медленно плывшими на запад перистыми облаками.
Он открыл глаза и сначала не смог ни чего понять. «Где я?» - был первый же вопрос. Но как только голова стала соображать, он разобрался, что находится у себя дома. Вот он и шкаф, с плакатом любимой группы, вот слева от него стол, на нем куча бумаг, книг, карандашей и прочих вещей. Его комната – белый потолок, синие стены с хитро нарисованным орнаментом на них. Вот одежда лежащая, аккуратно сложенная на стуле.
- Странно, - протянул он в недоумении – сам он перед сном никогда так одежду не складывал, все обычно валялось рядом с кроватью, а тут прям что-то непонятное...
Он из лежачего положения на своей кровати перешел в сидячее. Потерев рукой глаза, он попытался вспомнить вчерашний день, но не смог. Лицо его приняло встревоженный вид – «где же я был вчера?».
Как бы нехотя из сознания стали всплывать кадры, суть которых он абсолютно не мог понять: «девушка в красном платье, особняк, весь серый… и толпа людей, музыка… и… Джек! Да, точно, Джек – он там был! Но где это там?...Может мне приснилось это и по ошибке вспоминаю сон, вместо действительных событий?.. Черт…»
Чувствовал он себя как после хорошей пьянки с друзьями, на которой он пил все, что не попадя, и в больших количествах. Поднявшись с кровати, он почувствовал боль в спине и шее. «Почему они болят?.. Наверное, меня били или я подрался и забыл… и наверное кто-то привез меня, пьяного в стельку, домой, но кто это сделал?»

Натянув свои старые поношенные, с прорехами на коленях джинсы, и белую футболку,  он пошел к балкону дома. Там его ждал Джек. Он, опершись на перила, любовался красотою здешних мест: на большое темно-синее озеро , высокие ели, окружавшие его плотным кольцом, холмы, что синели вдалеке. Время от времени он попивал вкусный чай со вкусом смородины.
Из двери балкона вышел он, морщась от яркого света дня. Он со спины узнал Джека,а подойдя к нему облегченно вздохнул, набрав полные легкие чистого воздуха вытянулся, как кошка растягивается на земле.
- А, проснулся, -  Джек заметил его.
- Да…это ты меня привез домой?
- Я.
- А... что было вчера? – спросил он у Джека и, забрав его чай, разом выпил до последней капли.
- Вчера я ,кхм, чуть не потерял лучшего друга… - Джек отвел глаза на озеро.
- Ты о чем? – удивился он.
- Я…ты меня прости, за то что я тебя почти силой затащил на этот чертов бал. Пропади он пропадом! Я же прекрасно знал, что ты не любишь все это, но ты пришел, ради меня… видимо там тебя очень сильно переутомила атмосфера и все эти люди. Ты упал, потерял сознание прямо посреди зала с танцующими… Я увез тебя сюда, так как знал, что тебе здесь будет лучше всего.
Джек посмотрел в его карие глаза. Он вспомнил вчерашний день за одну секунду, словно посмотрел фильм на быстрой перемотке. Вспомнил все, до самого последнего момента, начиная со входа в хода в особняк и заканчивая своим падением… От того чувства ощущения тяготеющей атмосферы, царившей в особняке, его передернуло.
Он положил Джеку руку на плечо и улыбнувшись сказал:
- Только ты знал, что я жив благодаря природе.


P.S.: примерно таким я увидел себя в сне: